Человек с ножом

«Орёл орла родит, а сова сову плодит» (Русск. пог.)

Это было жарким летним днём. Солнце пекло неимоверно, ноги гудели, сумка с продуктами тянула книзу. Я отошла от автобусной остановки, где сесть было не на что, и опустилась на трубу теплотрассы, драная изоляция которой нисколько не исполняла своего назначения. Меня стало поджаривать и снизу, но не было сил подняться. «Терпят же другие», — подумала я, приглядываясь к бродяге, что примостился неподалёку. Этот человек в затрёпанной майке и узких, коротких, явно не его размера брюках с разошедшейся ширинкой чувствовал себя вполне непринуждённо, существуя в собственном мире. Чужие взгляды он не то, что игнорировал, он их просто не замечал. На вид ему было лет тридцать пять. Собираясь «заморить червячка», он разложил рядом с собой на трубе несколько заплесневелых сухарей, и, вероятно, прикидывал варианты предполагаемого обеда. Увы, их явно не было. Глядя на этого человека, находящегося в возрасте, который принято считать временем расцвета духовных и физических сил, думалось: какие задачи, кроме самых насущных, приходится решать тебе? Кто и где твои близкие? Освободившись от всех обязанностей перед людьми и обществом, стал ли ты счастлив, и это ли было твоей задачей? Такая жизнь – это что, крайняя степень эгоизма? Я решила выяснить это немедленно! — «Всё моё ношу с собой»? – Обратилась я к соседу, кивнув на пакет с какими-то тряпками у его ног. — А что, заметно? – Неожиданно быстро отреагировал он, и сделал попытку натянуть короткую майку на разошедшуюся ширинку, в которой видны были грязные трусы. Суетливость этого движения не гармонировала с холодным взглядом светлых равнодушных глаз. Продавленный нос и наколки на руках и груди говорили сами за себя. — Заметно! Это и есть та свобода, о которой вы, мужчины, мечтаете? Мать-то, наверное, все глаза выплакала: где мой сыночек? — Родители у меня давно умерли, только брат остался – в тюрьме сидит. — Да и вы там побывали. Разве родители не учили вас: «живите честно»? — Учили. Мать всегда говорила: «Лучше быть бедным, но честным, чтобы люди тебя уважали». А почему я должен быть бедным? Почему кто-то может есть хлеб с маслом, а я нет? – Неожиданно возвысил он голос. — Судя по всему, социальной справедливости вы не добились, — я кивнула на сухари. – А в тюрьме страшно? — Что же там страшного? – Искренне удивился он. — Ну, хотя бы туберкулёз. — Меня не возьмёт! Вы не смотрите, что я лысый. Я ещё крепкий! — Видно, что крепкий. Вот и обидно: сколько пользы бы могли принести, счастливым бы кого-то сделать… — А меня кто сделает счастливым? – Снова обозлился мой собеседник. Достав из спичечного коробка замусоленный «бычок», он закурил. – У меня же семья была – жена с сыном. В первый раз в тюрьму сел – дождалась. Второй раз – тоже. А в третий раз освободился, прихожу – нет никого. Вместе с сыном уехала куда-то! Даже дом и вещи бросила. Курвы вы все! – Он прикурил второй бычок и продолжил: — Родительский дом мы с братом – ему тогда восемнадцать лет было – продали по дешёвке, деньги разделили поровну, честно. А потом пропили. Остались без крыши над головой. Как-то зимой пошёл на автостанцию, переночевал кое-как, а утром менты на улицу выгнали! Мороз – градусов за сорок. Как назло, ещё и сапог развалился. И голова болит с похмелья. Что дальше делать – не знаю. Вдруг слышу: — Мужик, хочешь поработать? Смотрю, это ко мне здоровенный дядя обращается. — Поработать можно, — говорю, — а деньги-то платить будешь? — Конечно! Ты не мог бы мне ещё пару крепких ребят подобрать? А что их подбирать, вон их сколько только на вокзале! Желающие поработать нашлись. Сели мы к нему в машину. — Опохмелиться хотите? – мужик достал бутылку водки, пирожки. Выпили мы, закусили. Хорошо стало! А главное – тепло. Поехали. — Ну и гад оказался! Из тех, кто мягко стелет, да жёстко спать! – Чтобы заглушить неприятные воспоминания, мой собеседник достал из коробка последний окурок и зажал его между крепкими зубами. Потом продолжил: — Усадьба у него оказалась километрах в тридцати от города. Большое фермерское хозяйство: коровы, лошади, свиньи, птица всякая. Свой инкубатор. Полные амбары зерна, отходов пшеницы. Работников – таких же, как мы – человек десять. Жили все в тёплой хате. Чин чинарём. У каждого – своя кровать, постель. И кормили хорошо – мясо, яйца, молоко: ешь до отвала! Каждую неделю выдавали персонально сахар, чай и по бутылке водки. Обязанностей было много у каждого, но если сделал своё дело – отдыхай! Одно плохо: работа грязная, а помыться негде. Чешемся все – обовшивели. Жалуемся хозяину, а он смеётся, подлец: — Давно бы взяли, да построили себе баню. Вас же десять человек! Материала я вам дам.- Как бы не так! Станем мы ему строить, проклятому капиталисту! Да ещё пристаёт: — Ребята, не хотите своё дело организовать? Я вам дам по паре поросят или по шесть десятков гусят – у кого к чему душа лежит. Материала любого на клетки берите! Вырастите – деньги снова в дело вложите. Сами хозяевами станете! — Тоже мне, Макаренко! – Грязно выругался мой собеседник. – Надоел, одним словом. А тут тепло стало. Привёз нам хозяин из города летнюю одежду, обувь. Я свой комплект загнал – и напился. Хозяин узнал, озверел совсем: — Петро, ты зачем одежду пропил? – Он меня по-своему уважал, не ожидал от меня такого. — Моё дело, — отвечаю. – Я же у тебя не украл, сам дал. Буду ходить в старой! А тут как-то ночью дежурили мы с Васькой в поле, на пастбище – молодой парнишка из Караганды, как сын мне был. И пропала у нас лошадь. Чувствуем: не поздоровится обоим. Хозяин сам здоров, и брат у него такой же. Держали они нас строго! Избить могли – за милую душу! Ну, мы с Васькой и сбежали – пешком всю ночь до города шли! Удалось! — Ну, и где же Васька? Как сын который? — Здесь, в городе. Видел его как-то. – Неохотно ответил Петро. — А вдруг с хозяином встретитесь? — Ну, и что? Раб я ему, что ли? Лошадь, я слышал, потом нашлась. Да ты кто такая? Из милиции, что ли? Выспрашиваешь всё? — Из газеты. Вот возьму, и напишу о вашей «нелёгкой» жизни! – Иронии он не почувствовал: — Ну, заливаешь! – Ухмыльнулся он, не поверив. Однако мысль стать героем газетной публикации показалась ему занятной и заметно расположила к себе. Он окончательно разоткровенничался: — Да нет, почему нелёгкой? Летом-то благодать! Я сплю вон там, в посадках, — он махнул в сторону железной дороги. – В колодцах я не могу, там вши, грязь, человек по двадцать на одних тряпках спят. — А на хозяина я больше пахать не собираюсь, — сказал он, помолчав. – Лучше опять в зону. И голодать не буду – ограблю, убью, а наемся! – Сказал он грозно. Осмотревшись по сторонам, он достал откуда-то из-за спины самодельный клинок и показал его мне. Был прекрасный летний день. Море света окружало нас. Менялись люди на остановке. Их было много, совсем недалеко. И всё же мне стало не по себе. Я смотрела на нож, специально изготовленный и заточенный… на человека! С бороздочкой вдоль всего лезвия… Для крови, что ли?.. Потом взглянула в светлые глаза, которые за время нашего разговора ни на мгновение не потеплели. Было очень жарко, но в то мгновение мне показалось, что ледяной холод стали коснулся моего сердца! Не только красноречие, даже способность говорить оставили меня вместе с проклятым любопытством. Молча вынула я из своей сумки полуторалитровую бутылку молока, булку хлеба. Поставила их около бродяги и метнулась к автобусу даже не глядя, мой ли это маршрут. «Пусть хотя бы сегодня этот человек будет сыт!» — Подумала я.

Автор: Любовь Матвеева-Поротикова

1 комментарий

avatar
Очень интересно!
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.